В понедельник в очередной раз громко вслух подумалось – я не люблю свою работу. Она мне кажется совершенно бесполезной человечеству в целом и некоторым его представителям в особенности. Мне снова захотелось работать в хосписе каком-нибудь. Выпускающий редактор, который тоже выпил, предложил: ты, девочка моя, давай пока работу-то не бросай. В будни в конторе, а по выходным в хосписе.
Хмуро согласилась. Наверное потому что она мне дифирамбов по дороге напела. Что-то там про талант помню было и мастерство.
Ладно, решила я. Недельку-то доработаю.
В то же самое время я почувствовала себя швеей-мотористкой, чернорабочим, шахтером, а не фига не творческой единицей. Сами подумайте, как единица может быть творческой? Накрайняк – прямой или кривой, но не творческой.
Что-то я отвлеклась.
Итак. Утро. Московская подземка. Напротив трое. Женщина в болотном пуховике, синих джинсах и черных ботинках. Грязных. С серо-зеленом цветом волос. Рядом подросток лет 20, аккуратненький такой в шапочке. А рядом с ним – о, чудо. Мужчина. Мой ровесник. Невзрачный. В чем-то темном. В черных ботинках. Очень грязных. В ушах музон (мне кажется, что в уши ему какой-нибудь централ владимирский напевает) Все трое жуют жвачку. Женщина медленно, вдумчиво, видимо думает о каждом своем зубе, который покидает кариес с каждым движением челюстей. Молодой тоже медленно, плотно сжав губы. А тот, который в ушах – жует, не закрывая рта. На каждой станции, на каждой остановке я отчетливо слышу, как он чавкает. Ритмично так, старательно. И мне очень захотелось его если и не убить (вдруг он примерный семьянин, с детьми и все такое), то как минимум больно стукнуть по башке, чтоб рот его со жвачкой, закрылся ужо.

Люди добрые, друзья мои родные, скажите, как ж быть с этой нетерпимостью?!
Я смотрела на этого славного представителя мужской национальности и думала, вот почему ты такой прекрасный и с плеером?!

Для меня сентябрь пахнет особенно. Асфальт после дождя, солнце спорит, жухлая листва в кучки собирается… Так пахнет школа после летних каникул и это детское никуда не денешь, не запрячешь… 

Я болею. В кромешном одиночестве с лохматой пальмой, которой, я знаю, прости, тесно в моей комнаты. 

Я гуляю. Вокруг дома. Рассматриваю свой такой неродной район. Как будто я приехала в гости в какой-то областной центр к дальним родственникам. В моем дворе облезлые кошки, заспанные старушки, молодые (действительно молодые) мамаши с колясками и цветастое белье на веревке, протянутой между двумя столбами – зеленым и желтом. С какой целью их тут  врыли – неужели для белья?

Между улицами Коминтерна и Изумрудной, есть длинный парк. Здесь высокие многолетние лиственницы и березы, тесно прижавшись друг к дружке, бросают тень на детские аттракционы, которые кажутся ровесниками деревьев. Уродливые карусели и паровозики с облупившейся голубой и красной краской как будто устали и больше никого катать не хотят. Да и некого особенно. Так что ржавеют себе неслышно.
Узкая центральная аллея вся в невысоких фонарях с динамиками, из которых раздается соответствующий музон в стиле ретро. И здесь же в самом сердце парка он – Миша Сергеевич Бабушкин. В честь которого парк этот, и весь район обзывается. Не он конечно, а бюст его на постаменте. В летном шлеме и очках, голова Миши Бабушкина из белого известняка чуть повернута влево, он как будто пытается сквозь густую листву разглядеть небо. Летчик, полярник, герой. На табличке написано.

Чуть поодаль, если пройти левее от Бабушкина, можно наткнуться на еще один шедевр садово-парковой скульптуры. Тоже на пьедестале, тоже Сергеевич. Кудрявый, в бакенбардах, узнаваемый. Во весь пусть даже и не очень свой рост. Сантиметров на двадцать выше, чем был на самом деле. Он тоже из белого известняка и тоже весь в трещинках. Вот только без таблички.

Моя подруга Людочка часто задает риторические вопросы. Ее огромные глаза по-волчьи сверкают и она что-нибудь эдакое рычит…Я ухмыляюсь, закусываю губу и как-то по-лисьи прищуриваюсь и задаю встречный вопрос в лоб: «Люда, а что с мужчинами творится...?»
Ответа не жду, а просто рассказываю.
Вот хотя бы.
Приехала я тут к родителям в гости. Сижу – чай пью, с сестрой разговоры разговариваю. И тут матушка с работы, преодолев пробки, заявляется. Звонит – дочь, помоги тяжелые сумки донести от машины до квартиры. Выхожу в парадную и вижу. Стоит моя маман, беседует с соседкой. Рядом соседкин муж и сынуля  (лет двадцати пяти).
Пока женщины шепчутся, я таскаю сумки по маршруту перебежками багажник машины – скамейка у подъезда – квартира на первом этаже. А мужчины мне помогают. Держат входную дверь. Вдвоем.
Спасибо говорю им. А что еще остается.

Интересно, кто-нибудь кроме меня смотрит на золотые трусы Димы Бозина, когда он выходит на поклон в «СаломеЕ»?
 

Талант категория философская. Долго-долго можно рассуждать о нем, наклеивать эпитеты и срывать липкие ярлыки, пачкая руки и коверкая язык. А мне кажется, что талант – это эклектическая субстанция, в которой гармония спорит с сомнениями… как-то так. То есть талантливый человек он как очень вкусный, но непростой пирог – ты пробуешь (его невозможно съесть), тебе очень вкусно и все понятно на первый укус, но когда глотаешь, (талантом невозможно насытиться… всегда хочется еще) остается совершенно невнятное, такое многогранное послевкусие… что это было? Каким был пирог? Морковным?

… В воскресенье смотрели с Анютой «Три действия по четырем  картинам» в театре «Практика».  Сцена маленького подвального театра, крохотного, по сравнению, например, с театром российской армии, не позволяет расчленять современную пьесу, зато дает четкое представление о таланте играющих.
Не надо приглядываться… все и так ясно. Ясно, что природа не дура и на красивых детях талантливых родителей не отдыхает.
Маша Машкова и Гриша Калинин. Ровесники из театральных семей, дети талантливых и очень красивых родителей. Абсолютные, категоричные молодцы, такие чудесные, что совершенно непонятно, как в них можно не влюбиться. В обоих сразу. Или в каждого по отдельности. И послевкусие осталось и хочется еще…
Все-таки в театре меня больше всего возбуждает, поражает, вдохновляет и окрыляет именно люди. На сцене, за сценой, под сценой и в зале. Особенно на сцене.
Их органичное, чистокровное слияние с персонажем, сценой, пьесой… и почти неважно, каковы они – персонажи, сцены, пьесы. Лишь бы не порнуха.

А кто вас поразил на прошлой неделе?

Вчера моя подруга после трех бокалов вина авторитетно заявила – поскольку в мире все уравновешено – это совершенно нормально, что она такая злая, муж-то ее очень очень очень добрый.

Как говорила героиня S&C, «и вдруг я задумалась» (когда я так делаю, у меня знаете ли, голова болит…) – если взять эту схему за основу, то мой муж всенепременно должен быть очень злой? И страшный? Фредди Крюгер? А что … выгодная пассия. Парень он очень известный. Как считаете?

Когда-то я мечтала стать актрисой. Нет, серьезно. Правда-правда. Мечтала, как буду выходить на сцену, вот только что я там на этой сцене буду делать, я домечтать не успевала от избытка чувств. Странно было бы на моем меcте совсем об этом не мечтать. Будучи внучкой старейшего актера Бакинского театра юного зрителя, заслуженного артиста республики, дочерью профессиональных актеров…
Ну вот, я и мечтала. В конце восьмого класса я подошла к папе и заявила: «Хочу в Щуку поступать (почему именно щукинское училище было в моих мечтах совершенно непонятно), давай позанимаемся». Он только грустно усмехнулся (это теперь я понимаю, что грустно, а, тогда не услышав «давай детка учи басню», - тогда казалось, что он усмехнулся непростительно равнодушно), а я потеряла сознание. В переносном конечно смысле – глаза наполнились слезами, в голове образовался туман, в душе скукожилась обида. Совершенно нормальная реакция – вам не кажется? В этот самый момент совершенно естественно – пойти и пожаловаться маме на папу. Я так и сделала. Мама слушала меня молча. Вот так вот проникновенно смотрела на мое крайне обиженное, мокрое от слез лицо и молчала.
Лирическое отступление… вот я когда плачу, прямо вот так, как тогда, по-детски, навзрыд, я ведь глохну… ну, вы понимаете… и все происходит в тумане – перед глазами туман, в голове туман, в ушах… кисель… и еще подобное состояние у меня, когда выпью… короче когда пьяна и когда плачу, то абсолютно одинаково слышу… то есть наоборот совсем ничего не слышу.
Так вот, я, значит, плачу, она значит на меня смотрит, когда я на секунду умолкаю, моя мудрая, очень красивая, самая хорошая мама начинает мне рассказывать об актерской профессии. Если честно, я не помню, что именно она мне говорила. Я помню, только вывод, который я, выслушав ее, сделала: актер – человек глубоко несчастный, особенно, если не слишком талантлив и везуч, актер человек зависимый, и от того еще более несчастный и исключительно беден. Своей маме в то время я верила безоговорочно. Если она сказала, что не стоит актерская профессия моих слез, значит, так оно и есть. Но все-таки у меня была мечта. И все-таки, я могла бы, если бы была чуть-чуть другой, чуть менее послушной, чуть более взбалмошной, я все-таки могла бы стать актрисой. АКТРИСОЙ ТЕАТРА И КИНО. И вот я иногда, глядя например, на чудную Людочку Татарову, представляю себя актрисой театра и кино. И тогда, я очень хорошо, прямо как себя понимаю артистов, правда, понимаю, почему они за интервью просят деньги, почему они не любят журналистов, почему, когда предлагаешь им поговорить о наболевшим они резко так спрашивают:

- Это надо вам?

- …

- Отвечайте да или нет?

- Да… но и вам тоже…

- Если это надо вам, значит это стоит денег. Пятерку евро и я все-все расскажу.